10cc: как 2.5 оригинальных участника играют лучше, чем полный состав
Вы знаете, есть в музыке такая штука, которую я называю «синдромом оригинального состава». Все эти споры в курилках филармоний и на форумах меломанов: а имеет ли право группа называться собой, если от первого состава остался один басист? Можно ли идти на концерт, где вместо культового вокалиста поет сессионный музыкант?
Я всегда отвечаю: идите и слушайте ушами, а не википедией.
И вот на днях попалась мне рецензия на концерт 10cc в Йорке. Группа, которой в этом году, страшно подумать, пятьдесят четыре года от роду, если считать с первого альбома. И называется тур с такой отчаянно-ироничной честностью, что даже неудобно становится: «And Another Bloody Greatest Hits Tour». «Еще один гребаный тур по лучшим хитам».
И знаете что? Судя по отчетам, этот тур чистое золото.
Минестроне, лазанья и 2.5 сс
Для тех, кто не в курсе: 10cc это такие гениальные безумцы, которые в 70-х делали музыку из всего, что попадалось под руку. Глэм-рок, арт-рок, рок-н-ролл, ду-воп, и все это с текстами, от которых Монти Пайтон удавился бы от зависти. Они умудрялись описывать жизнь как «минестроне», а смерть, как «холодную лазанью с пармезаном». Только за это им можно простить всё.
Но, как это часто бывает, золотой состав просуществовал недолго. В 76-м Кевин Годли и Лол Крим ушли делать собственное звучание (и, кстати, сделали их дуэт Godley & Creme до сих пор звучит безумно современно). Потом, почти два десятилетия спустя, ушел и Эрик Стюарт. И остался один Грэм Гулдман. Басист, певец, автор. Ему сейчас 79.
Семьдесят девять, Карл!
И этот человек выходит на сцену и играет «I’m Not In Love». Ту самую, с восемью слоями вокала, с гениальным шепотом, с этой хрустальной многодорожечной фактурой, которую в 75-м вообще никто не умел делать.
Живой звук против студийной магии
И вот тут для меня, как для человека, который сам сидел за пультом и выстраивал партии, начинается самое интересное. Как играть песню, которая вся построена на студийных экспериментах, вживую? Как передать тот самый момент, когда голоса плывут и переливаются, если у тебя на сцене стандартный набор инструментов и пара микрофонов?
Судя по описаниям концерта в York Barbican, нашли решение. Грэм Гулдман, Рик Фенн (тоже ветеран 70-х, между прочим) и молодой барабанщик Бен Стоун, который привносит свежую энергию, они не пытаются копировать студийную фонограмму. Они делают иначе. Они делают живую версию, которая звучит как дань уважения оригиналу, но при этом дышит, ошибается, живет.
Особенно меня зацепило про вокалиста Айана Хорнала. Пишут, что он вытягивает тот самый фальцет Стюарта, который, казалось бы, невозможно повторить без хирургического вмешательства. И при этом у парня хватает чувства юмора замечать, что 10cc когда-то пели про «старых диких людей» (Old Wild Men), не предполагая, что сами будут колесить по миру в возрасте за 60 и за 70.
Тут ведь какая штука: когда ты молодой, ты поешь чужие песни и просто отрабатываешь партию. А когда ты поешь их рядом с автором, который их написал полвека назад, — это уже не просто кавер. Это диалог поколений, это передача эстафетной палочки, это, черт возьми, музыкальная генетика в действии.
Хит на хите
И вот что меня, как музыканта, всегда восхищало в 10cc это плотность хитов. Мы привыкли, что у группы есть пара-тройка песен, которые знают все, а остальное для фанатов. А тут, «Art for Art’s Sake», «Good Morning Judge», «The Wall Street Shuffle», «Rubber Bullets», под которую, кстати, народ в Йорке прямо в проходах плясал. И всё это радиоэфир 70-х, который до сих пор звучит из такси, из кафе, из динамиков на заправках.
Гулдман, умница, копает и глубже собственного наследия. Он вытащил «Bus Stop», которую написал для Hollies еще до 10cc. Это как если бы композитор, работающий над современным сериалом, вдруг исполнил тему из своего студенческого спектакля. Связь времен, магия чистой воды.
И отдельный поклон за финальный аккорд шоу «I’m Mandy Fly Me» и «Dreadlock Holiday». Последняя, кстати, песня с этим ее псевдорегги, над которой сейчас, наверное, многие хмыкают, политкорректность не дремлет. Но сам Гулдман честно признается: «Каждый карибский житель, с которым я говорил, обожает эту песню. Хотя сейчас я бы некоторые строчки не написал». Честность, за которую хочется пожать руку.
Мне часто задают вопрос: зачем идти на концерт группы, где осталось полтора человека из original line-up? Я отвечаю просто. Мы идем не за некрополем. Мы идем за тем неуловимым, что называется «духом песни».
Да, Кевина Годли в зале нет. Но есть видео, на котором он поет «Somewhere in Hollywood» и это вплетено в шоу так органично, что не возникает чувства подделки. Есть Грэм Гулдман, которому 79, и он выходит петь потому, что не может иначе. Потому что эти песни: его жизнь. И пока он жив, они живут по-настоящему, а не в MP3-архивах.
Для нас, композиторов и продюсеров, такие примеры, лучшее лекарство от звездной болезни и от страха перед возрастом. Оказывается, можно и в 79 выходить, играть «минестроне» и лазанью, и зал ломится. Оказывается, можно потерять всех соавторов, но сохранить звучание.
И этот тур, как бы самоиронично он ни назывался, на самом деле не «очередной гребаный». Он про то, что настоящая музыка не стареет. Даже если музыканты стареют. Даже если они уходят. Даже если от группы остается 2.5 человека.
Песни остаются. И, как выясняется, звучат они чертовски хорошо.
